Сандал
Во Вриндаване сандал повсюду. Его душистую сердцевину растирают в прохладную пасту, чандану, и умащают ею плечи и грудь Кришны, тёмные, как грозовая туча; выводят ею тилаку и узоры на щеках; кладут её в жвачку-тамбулу. Но сандал во Врадже – не только притирание. Он стал и словом для прохлады: тело Радхи поэты зовут «прохладнее сандала», а весенний ветер любви приходит с южных Малайских гор и несёт запах их сандаловых лесов. И то же дерево говорит о разлуке: та самая паста, что охлаждает при встрече, в тоске по Возлюбленному высыхает на коже, как погребальный пепел.
Сандал во Вриндаване
Сандал во Врадже – это прохлада, растёртая в пасту. В жаркий полдень друзья Кришны сбегаются в лес, набирают там душистых веществ, растирают их с водой на камнях – и умащают Ему тело. «Во вриндаванском лесу есть всё, что нужно для удовольствия», – замечает Шрила Санатана Госвами в «Брихад-бхагаватамрите», и первым в перечне стоит сандал:
candanāguru-kasturī-kuṅkumair āhṛtair vanāt
dravyaiḥ su-gandhibhiś cānyaiḥ piṣṭair aṅgāny alepayat
«Он умастил части Своего тела пастой из сандала, агуру, кункумы, мускуса и других ароматических веществ, принесённых из леса».
Пастой здесь не только холодят тёмную кожу, ею ещё и рисуют. Растерев сандал с шафраном и мускусом, гопи выводят на горле, лбу и щеках Кришны «чудесные рисунки»1 – те самые узоры, какими и сегодня украшают Божества.
Прохлада и жар любви
Когда поэту нужно сказать, что тело Радхи – сама прохлада, он берёт сандал. В «Лалита-мадхаве» Шрилы Рупы Госвами Кришна, упиваясь красотой Возлюбленной, говорит Ей:
nirdhūtāmṛta-mādhurī-parimalaḥ kalyāṇi bimbādharo
vaktraṁ paṅkaja-saurabhaṁ kuharita-ślāghā-bhidas te giraḥ
aṅgaṁ candana-śītalaṁ tanur iyaṁ saundarya-sarvasva-bhāk
tvām āsādya mamedam indriya-kulaṁ rādhe muhur modate
«Твои алые уста слаще нектара, лицо источает аромат лотоса, речи приятнее пения кукушки, и каждая часть Твоего тела прохладнее сандаловой пасты. Наслаждаясь Тобою, о Радха, все Мои чувства вновь и вновь охватывает восторг».
Но у этой прохлады есть и оборотная сторона. В разлуке всё, что охлаждало, начинает жечь: и лунный свет, и сандаловая паста. У Шрилы Джаядевы Госвами разлучённый Кришна, которого Камадева осыпает стрелами любви, приняв за отрешённого Шиву, отбивается, и в Его словах сандал уже не прохлада, а пепел:
hṛdi bisa-latā-hāro nāyaṁ bhujaṅgama-nāyakaḥ
kuvalaya-dala-śreṇī kaṇṭhe na sā garala-dyutiḥ
malayaja-rajo nedaṁ bhasma priyā-rahite mayi
prahara na hara-bhrāntyānaṅga krudhā kim u dhāvasi
«Это не змея на груди, а гирлянда из лотосовых стеблей; синева на шее – не яд, а венок синих лотосов; и это не погребальный пепел на мне – это малайская сандаловая паста, что высохла в пыль от жара разлуки с Возлюбленной. Не бей меня, приняв за Шиву, о Ананга, – за что ты в ярости гонишься за мной?»
Малая – южные холмы, поросшие сандаловыми лесами; оттого сандал и зовётся малаяджа, «рождённый на Малае». Ветер оттуда приходит во Врадж прохладным и душистым, и весной он же раздувает пламя любви. Этим ветром Шрила Джаядева Госвами и открывает вриндаванскую весну:
lalita-lavaṅga-latā-pariśīlana-komala-malaya-samīre
madhukara-nikara-karambita-kokila-kūjita-kuñja-kuṭīre
viharati harir iha sarasa-vasante
nṛtyati yuvati-janena samaṁ sakhi virahi-janasya durante
«Малайский ветерок, ставший ещё нежнее оттого, что ласкает изящные лианы гвоздики; лесная беседка, полная жужжания пчёл и кукования кукушек; и здесь, дорогая подруга, среди пьянящей весны наслаждается Хари, танцуя с юными девами, – а для того, кто в разлуке, эта весна нестерпима».
Прохладный сандаловый ветер, лианы лаванги, гудение пчёл: в час встречи всё это блаженство, а в разлуке пытка. Лианой гвоздику зовёт только поэзия – само дерево лианой не бывает, и вольность здесь та же, что с чампакой-лианой.
Поклонение
Той же пастой умащают и Божество: в поклонении сандал – главная притирка. «Хари-бхакти-виласа» Шрилы Санатаны Госвами, книга о служении, зовёт его благодатнейшим из благовоний и лучшей притиркой для тела Господа. Правда, тут же ставит выше сандала агуру, а выше агуру – кункуму2. Сандал входит и в восьмёрку ароматных порошков, дорогих Хари, и с него начинают приготовление гандхи – душистой пасты, которую с раковины наносят листом туласи.
Годится не всякий сандал. Лучшим считается малаяджа, сандал с Малайских гор. А чем заменить его, если малаяджи нет, та же книга решает по-разному: в одном месте названа древесина кадамбы, в другом – девадару, гималайский кедр3. А вот его багряного тёзку, красный сандал, эти тексты телу Божества подносить не советуют: в обряде у двух сандалов разные службы – белый холодит и благоухает, красный красит.
Сандал Кубджи
В Матхуре, на пути Кришны и Баларамы к арене Камсы, у дороги стояла горбунья Кубджа, служанка Камсы по прозвищу Тривакра, «согнутая в трёх местах». Ремеслом её было готовить царю притирания. Увидев юного Кришну, она предложила Ему то, что берегла для своего господина:
dāsy asmy ahaṁ sundara kaṁsa-sammatā
trivakra-nāmā hy anulepa-karmaṇi
mad-bhāvitaṁ bhoja-pater ati-priyaṁ
vinā yuvāṁ ko 'nyatamas tad arhati
«О прекрасный, я служанка Камсы, ценимая им за притирания, что я готовлю; зовусь Тривакрой. Но кто, кроме Вас двоих, достоин моих притираний, столь любимых повелителем Бходжей?»
Её мазь – сандаловая паста с четырьмя благовониями в равных долях: шафраном, мускусом, агуру и тагарой. Готовилась она для Камсы, но, по словам самой Кубджи, достойны её были только Двое. Она умастила сандалом тело Кришны, а Он в ответ подхватил её под подбородок, надавил на стопы – и три её изгиба распрямились, горбунья стала стройной красавицей. Так сандал, приготовленный для царя, достался Тому, ради кого его и стоило готовить.
Чайтанья Махапрабху
В Навадвипе, пять веков спустя, сандал лёг уже на золотое тело Шри Чайтаньи Махапрабху: перед киртаном Он умащает Себя сандаловой пастой и надевает сандаловые браслеты. А в Пури, в последние Свои годы, Махапрабху велел спутникам петь ту самую строфу Шрилы Джаядевы Госвами о малайском ветре и лианах гвоздики, «lalita-lavaṅga-latā», – и Сам танцевал под неё, идя вместе с ними по саду.
Аюрведа
Для аюрведы белый сандал – то же, что и для поэтов: прохлада. Вкус (раса) у него горький и сладкий, природа (вирья) – шита, холодная, послевкусие (випака) острое; он гасит питту и капху. Оттого его и дают при жаре любого рода: при жжении, жажде, лихорадке, кожных болезнях. Растёртой в пасту сердцевиной умащают тело, чтобы унять зной, а сандаловое масло исстари применяют при воспалениях и болезнях кожи; числят его и среди варнья – средств, «улучшающих цвет кожи». Только не путать с красным сандалом: под одним именем два дерева из разных семейств. Общая у них слава охлаждающих средств, и больше ничего.
Ботаника
Белый сандал – это Santalum album из семейства санталовых (Santalaceae), родня европейской омеле. Настоящий сандал в ботаническом смысле именно он, а не багряный Pterocarpus. Дерево вечнозелёное и очень медленно растущее, век его – до ста лет; в Австралии оно едва дотягивает до четырёх метров, а в Индии поднимается до двадцати. Кора у молодых деревьев гладкая, красновато-бурая, у старых почти чёрная и в глубоких трещинах, из которых проглядывает красное. Листья тонкие, сидят парами, сверху глянцево-зелёные, снизу сизоватые; цветки мелкие, всего 4–6 мм, собраны в метёлки и из желтоватых становятся красно-бурыми; в Индии они появляются в марте–апреле. Живёт дерево наполовину за чужой счёт: корнями-присосками цепляется к корням соседей и тянет из них воду и питание. Главное у него в стволе: ядровая древесина на свежем срезе светло-жёлтая и не пахнет вовсе, а с годами темнеет до жёлто-бурого и набирает аромат – заметно после десяти лет, в полную силу к двадцати. Наружный слой ствола, заболонь, остаётся белым; при перегонке масла его не отделяют. За эту древесину и за масло из неё сандал столетиями вырубали, и дикое дерево теперь взято под охрану. Главные сандаловые леса – в Карнатаке и соседних округах Махараштры, Тамилнада и Андхра-Прадеша.
